Глава 2: Опричник из Костромы

Кострома
Кострома

Появился я на свет в среду 14-го марта 1552 года нашей эры. Именно 14-го марта, потому что тот год был високосным, и, естественно, в феврале было на один день больше, чем обычно. Много путаницы у нас возникло тогда из-за этого 1552 – «длинного» – года. Если бы в последний момент не посчитали правильно, то пришел бы я на эту землю на день раньше. И все пошло бы наперекосяк. Но все хорошо, что хорошо кончается…

Хотя жизнь в то мартовское утро не кончалась, а, наоборот, только-только началась… Я родился мальчиком в Русском царстве, в Костроме. Нарекли меня Степаном, фамилия у меня оказалась Кравцов. Мой отец Александр служил дьяконом во вновь отстроенном Успенском соборе – первом каменном здании города. Мать моя Евдокия – в девичестве Серова – занималась домашним хозяйством. Она происходила из известного рода костромских ткачей. Отец вышел из семьи кузнеца. Иван – дед с папиной стороны – был сильным профессионалом кузнечного дела: даже преподавал это ремесло не отдельным мальчикам, а целым группам по 20 человек. Помимо меня, у моих родителей было еще два ребенка: младший мой брат Коля, который родился через год после меня, и старшая сестра Маша – она старше меня на два года.

Кострома
Кострома

Я рос крепким и здоровым мальчиком. Любил ездить верхом, оружие и драться с городскими пацанами. Причем почти всегда брал верх в единоборствах, часто даже в борьбе с тремя-четырьмя оппонентами. С младых ногтей я занимался развитием своего тела и тех способностей, которые помогали решать любой вопрос силовым методом. Мне нравилось наблюдать за собой, за тем, как я развиваюсь, становлюсь крепче, сильнее, как увеличиваются мои мышцы. Потом мне полюбилось бить местный люд, нападать на торговцев и забирать у них дневную выручку. Это стало все чаще случаться к моим 12 годам. Отец мной практически не занимался – он был занят богоугодными делами и продвижением по службе. Хотел стать протодьяконом, а затем и пресвитером. Однако для этого ему нужна была образцово-показательная семья. Но после 12-ти моих лет держать меня в узде Господа Бога стало тяжело. Из-за этого у нас с ним часто возникали конфликты. Матушка же мне благоволила: она видела во мне не просто задиру-хулигана – она видела во мне своего сына. Непутевого, но все же сына. С отцом же мы не могли найти общего языка.

Большую часть детства я не учился. Поначалу меня даже отдали в школу при Успенском соборе – изучать православную науку. Папа поспособствовал. Там я не продержался и полугода. Затем отдали меня учиться ремеслу – вязать из лыка разную домашнюю утварь. Тоже не пошло: сбежал я от хозяина спустя 2 месяца, съездив ему предварительно по морде. Потом были еще другие учителя: лакеи, писари, кожевенники, сапожники – и у них задержаться мне также не удалось. Отовсюду либо сам уходил, либо выгоняли за побои, драки, невежественное поведение. Везде ведь хотели, чтобы я подчинялся, а у меня этого никак не выходило. Чуть что не по мне – сразу получи с левой. Это была моя любимая рука – удар с нее я постоянно тренировал и он получался отменно.

ВсадникК 15 годам я уже профессионально занимался разбоем и грабежом. Я сколотил шайку из трех человек. Нашими жертвами становились в основном мелкие торгаши, лавочники, студенты. Мы избивали их и забирали все, что у них было в тот момент: деньги и одежду. Тогда мы еще не отнимали у людей жизни. Этим мы стали заниматься позже…

Шел 1568 год. Наш царь Иван Васильевич из рода Рюриковичей, которые происходили от московской ветки (потомство Ивана Калиты) – это по отцу, а по матери – от Мамая, уже как третий год ввел опричнину. Это были отряды крепких молодчиков, которые грабили, отнимали имущество, насиловали, пытали, издевались, убивали. Все это делалось по прямой воле царя, и было направлено против тех, на кого он и его люди укажут. Но таким положение дел стало не сразу: поначалу, в 1565-м, когда создалась опричнина, это был элитный отряд подготовленных военных, которые выполняли указания одного только государя, и только его. И было опричников немного – около тысячи. Но спустя пару лет отряд стал практически карательным. Все, что попадалось ему на пути, подлежало истреблению. Теперь туда стали набирать молодых «оторви да выброси» — буйных головушек – тех, кому и терять-то было нечего. Что тут говорить, опричнина как нельзя лучше отвечала моим настроениям и умозаключениям того времени. Это было мое! И я был чрезвычайно рад, когда в июле 1568-го меня приняли в коллектив таких же отвязных парней, каким был и я сам. На тот момент нас было уже шесть тысяч. С этого времени начинается моя «взрослая» жизнь…

Иван Грозный
Иван Грозный

С 16-ти лет я стал опричником. Я был одним из тех, кого боятся, кого ненавидят, перед кем ропщут и молят о пощаде. Это была определенная власть. Я уехал из Костромы и вместе со своими коллегами жил теперь в Москве и в Александровской слободе. Мы орудовали как в столице и ее окрестностях, так и ездили разорять многочисленные удаленные земли Русского царства. Много промышляли мы в Ярославле, Ростове, Твери, Вологде, Суздали, Галиче – это на территории Святой Руси, но еще больше дел понаделали мы на западных выездах нашего государства: в Болгарии, Венгрии, Парме, Пруссии, Скандинавии. Об этом сейчас мало что известно, но такое было. Ведь тогда в состав Русского государства входила почти вся Западная, Центральная и Восточная Европа. И Ивану Грозному все сложнее становилось управлять такой крупной державой. Бюрократии было хоть отбавляй. Вдобавок, порабощенные государства почуяли дух свободы, и многие захотели быть самостоятельными. Вот для того, чтобы держать все многочисленные окраины в узде и повиновении Москве, и была создана опричнина. Логичная идея со стороны любого правителя. Да только пользовались опричники жестокими методами. Мы не просто убивали людей – мы над ними глумились.

ОпричникиЯ убивал людей. Что уж тут сказать, мне это нравилось. Небольшая заминка была в первый раз, когда я сразу не сумел отобрать жизнь у себе подобного. Но меня быстро поправили, «замотивировали», и почин был сделан. С той поры себе подобных у меня осталось из всего большого человеческого рода только 6 тысяч человек – те, кто были опричниками. Остальных следовало убивать, порабощать, истреблять, люто ненавидя каждого из них. Я проникся идеей сверхпревосходства и избранности, и полностью поддерживал наш девиз: «Вначале кусать, а затем выметать все лишнее». На моем коне, на его шее, гордо висела собачья голова, а на кнутовище располагалась метла. Мы были хорошо обработаны и подкованы идеологически. Сейчас смотрю на жизнь, на мир тогда и четыре столетия спустя, и понимаю, что все остается по-прежнему, методы остаются те же, просто меняются инструменты.

В конце 1569 года мы со всем своим войском выступили в Новгород. Этот поход стал апофеозом наших бесчинств. Мы устроили сильнейший разгром этого древнейшего города, за пять веков до этого бывшего столицей Святой Руси. Было замучено и убито половина населения Новгорода – примерно 15 тысяч человек. Лично я умертвил около 50-ти жителей. Это были обычные люди, такие же, как я, не лучше и не хуже. Я получал удовольствие от убийств, издевательств, насилия, агрессии. Это была власть над судьбами людей. Тогда мне казалось, что я уподобился Богу: могу убить, могу родить.

ОпричнинаНасчет личной жизни: кроме того, что в каждом новом городе я насиловал по три-четыре молодых девчат, мне больше похвастаться было нечем. Ведь я, по сути, был изгоем. Если бы не опричнина, я был бы никому не нужен. Никому, кроме матери. Она, несмотря ни на какие мои зверства, ждала меня и была мне рада. Все остальные боялись меня как огня, и предпочитали не иметь со мной дела. Постов солидных в опричнине я не занимал – я был простым исполнителем: кого резал, кого сжигал. Поэтому и заискивать со мной на предмет протекции кого-либо было бессмысленно. Я был молодым парнем 18-ти лет, который по уши увяз в кровавых игрищах взрослых дяденек. Никто меня не любил, да и я никого не любил. Были ли у меня дети? Тогда я считал, что нет. Да и не сильно заботился тогда об этом вопросе. Сейчас, находясь здесь, я знаю, что моих кровинок по свету бродило трое. Все – от изнасилований. Выносили и родили их те девушки, которым посчастливилось остаться в живых после моих сексуальных забав. Но больше при жизни я своих детей, равно как и их матерей, не видел.

Новгород
Новгород

В 1572 году опричнина в прежнем ее виде развалилась, и я был переведен солдатом на западные окраины Русского царства. В Прибалтике, Пруссии, Болгарии, Угории (современная Венгрия) занимался я тем же, что делал, будучи опричником. Убивал, разорял, грабил, насиловал – все по старой схеме. Только теперь я назывался русским солдатом. Но смысл не поменялся: с 16-летнего возраста я проливал человеческую кровь. На Западных рубежах пробыл я целых 9 лет – до 1581 года. Там я и познакомился с атаманом Ермаком Тимофеевичем. Этот донской казак мне приглянулся: добр, мудр, весел, интересен с одной стороны, строг, справедлив, тверд – с другой. Понаблюдав за ним, я впервые пришел к осознанию, что на войне вовсе не обязательно мучить людей, зверствовать при убийствах. Да, он так же, как и все мы, проливал чужую кровь. Но делал он это без фанатизма: была б его воля, он бы вообще никого не трогал. Но война есть война, приказ есть приказ. Посмотрев на него, и я стал более сдержан при расправах.

Ермак Тимофеевич
Ермак Тимофеевич

В 1582-м году я в составе дружины казаков под предводительством Ермака Тимофеевича выдвинулся на восток – за Уральские горы. Теперь этот поход называется «покорение Сибири». Тогда же мы шли с другой целью: проучить одного местного властителя, который уж слишком вольно начал себя вести – не слушался царя Всея Руси Ивана Васильевича, на чьей службе я и продолжал находиться. Тяжел был наш поход: морозы стояли сильные. Я, привыкший к климату Центральной и Западной Европы, проведя там в общей сложности более 10-ти лет, сразу ощутил на себе ласковое гостеприимство Зауралья. Прежде чем начать воевать, нам пришлось долго сплавляться по рекам, волоком перетаскивая лодки из одной водной артерии в другую. Сибирь – хорошее место на Земле, но зимы в этих краях не дают расслабиться. 30-40 градусов мороза отличаются от +5 январских градусов на берегах Дуная. Свое 30-летие я встретил на реке Жеравле – притоке Туры – во время нашей первой походной зимовки. Что я сделал к этому своему сроку? Сотни убитых, замученных, изнасилованных – больше похвастаться нечем.

Хан КучумОсенью того же года мы заняли город Кашлык – сейчас он заброшен и находится в 17 километрах от современного Тобольска. Три года мы держали этот населенный пункт – до самой смерти Ермака Тимофеевича. Все-таки местный хан Кучум не хотел сдаваться, и таки добился своего – ликвидировал Ермака. Случилось это летом 1585-го. В этом же году пришли нерадостные вести из Костромы – весной умер мой отец, а вслед за ним, не выдержав горя, ушла из жизни моя мать. Она его очень любила. И он ее тоже. Так я стал сиротой. Дома оставались брат Николай с женой, сестра Мария с мужем, да многочисленные родственники: племянники – дети брата и сестры, дядюшки, тетушки, их детишки. У всех были отпрыски, лишь я один оставался холостым да непутевым. Вечный солдат.

А за год до моих личных трагедий произошло общее горе для всей Святой Руси – умер великий царь Иван Васильевич. То ли отравили его, то ли сам по старости скончался – неизвестно, да только порядка с его уходом стало меньше. И уж точно не до нашего сибирского похода было дело новому главе Русского царства – сыну Ивана Васильевича Федору Иоанновичу. Он был больше священник, чем царь. Руководил страной при нем Борис Годунов – брат жены Федора Ирины. Направил Годунов отряд в Кашлык только весной 1586 года. Только тогда и утвердились окончательно итоги нашего похода во главе с Ермаком Тимофеевичем. Это был уже третий за последние пять лет подобный отряд, который пришел на Сибирскую землю. Больше войны здесь не требовалось. По крайней мере, в ближайшее время…

Борис Годунов
Борис Годунов

Ну и живуч же я оказался! Сколько войн прошел, сколько облав пересидел, сколько пуль и копий меня миновали. Да только все закончилось, и теперь я стал полностью свободен от службы. Я мог идти на все четыре стороны. Мог вернуться в родительский дом в Костроме – поближе к брату с сестрой да к могилам матери и отца. Мог пойти с войском в Москву, и там еще пошарахаться да пограбить. Но только кому я там был нужен? Родственники меня уже два десятка лет не видели, но, правда, знали, что я жив и что сейчас нахожусь в Сибири. Жить в столице – это до первого провального дела: после него либо на виселицу, либо в тюрьму. Поразмыслив так, я решил остаться здесь – за Уралом. Царские войска как раз заложили первый русский город в Сибири – Тюмень. Его я и выбрал для своей дальнейшей вольной жизни.

Правда, поначалу «вольной» жизни не удалось: приходилось все равно воевать – оборонять новый город от набегов, которые случались два раза в месяц. Некоторые местные татары да калмыки не усмирились. Но жители Тюмени и федеральные войска, часть которых Борис Годунов оставил в расположении города, давали кочевникам отпор.

СибирьЧерез пять лет число набегов сократилось до двух-трех в год. Мне было уже почти 40 лет; я практически уже не привлекался к военным мероприятиям, изредка давая уроки молодым солдатикам. Жил я в Тюмени с женщиной, башкиркой по национальности, с которой познакомился в Кашлыке при сидении Ермака Тимофеевича. Звали ее Зифа. Она была младше меня на 9 лет. Как-то приглянулась она мне: сильной любви не было, но спокойствие, доброта, ласка присутствовали как с моей, так и с ее стороны. Нам было просто хорошо вдвоем. Я построил небольшой деревянный домик на берегу Туры, и жили мы тихо и мирно. Наконец-таки и в мое сердце пришли радость и счастье. Я занялся столярным ремеслом и принимал заказы на постройку деревянных изб. Так прожил я тридцать три года – вплоть до 1619-го.

Сибиряк с конемМне было 67, когда летом того года Зифа умерла. Это был несчастный случай: она пошла в лес, слишком далеко зашла и наткнулась на медведей, которые растерзали ее тело. Три месяца я горевал: пил горькую. Только тогда, на склоне лет, я осознал, каково это: терять своих любимых и родных людей. Мы прожили с Зифой три десятилетия, она стала для меня всем.

Детей у нас не было. Дом я продал и поехал в Кострому. Там меня совсем не признали: шутка ли, почти пятьдесят лет лица моего никто не видел. Брат Коля уже умер – его похоронили рядом с родителями. Сестра Маша теперь жила с мужем и детьми в своем доме. Родительская изба осталась за женой Николая. Я не возражал и ни на что не претендовал. Сходил на могилы отца, матери, брата, проведал их. Походил по изменившейся со времен моего отсутствия Костроме, да и уехал назад – в Сибирь.

После смерти Зифы в Тюмени я больше жить не мог. Решил поселиться севернее – в первом городе на Енисее Туруханске. Промышлял все тем же полюбившимся мне столярным делом. В Москве в это время уже закончилось смутное время, когда цари вменяли друг друга каждые пару лет. Дошли даже до того, что поляка на престол посадили! Было время, когда они и нос свой не высовывали – опричнина сразу бы его им откусила. Сейчас же было уже совсем другое время. После Ивана Васильевича порядка не стало.

Туруханск
Туруханск

В Туруханске я жил обычной дедовской жизнью: чуть работал, чуть отдыхал, общался со стариками да с молодыми. Никого у меня не было – жил я совсем один. Но был я крепок, и смерть не могла ко мне подступиться. И скучно мне особо не было, потому и умирать мне было еще рано. После пожара в 1642 году я переселился в село Монастырское, которое со временем стало называться также – Туруханск. Прежний же Туруханск, в котором я прожил двадцать два года, утратил статус города и стал теперь именоваться селом Старотуруханск. Мне было 90 лет, а я все равно сам срубил себе избу. И продолжал другим помогать в этом деле – работал я до самой смерти. Все на меня дивились, радовались моей силе, выносливости, здоровью в столь преклонном возрасте. Да только сам я знал, что за человек такой. Много времени прошло уже с тех пор, как был я сопливым 18-летним юнцом. Но жизней людских забрал я много на своем веку. И не сосчитать. Наверное, сама Смерть с косой могла бы мне позавидовать. Иногда души замученных приходили ко мне во сне, общались со мной: кто ругался, кто радовался. К концу жизни я стал мудрее, и понимал, что ничего уже не могу сделать, чтобы искупить свои ошибки начала жизни. Да, на склоне лет я был вежлив и добр со всеми, помогал, как мог. Но знал я также и то, что тяжести моей жизни понесет кто-то другой…

Умер я осенью 1658 года, пережив многих из тех людей, с кем когда-либо имел дело. Мне было 106 лет. Не только в Туруханске, но и во всей Сибири был я самым старым. Похоронен я был вечером прямо в день моей смерти, 23-го сентября, на местном кладбище, в квартале от дома, где жил. Закопали меня соседи. Просто в очередной раз сменил место жительства – это я делал уже много раз за свою долгую-долгую жизнь…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *